Д. Мирошник

РУССКИЙ ЕВРЕЙ

 

Неделя выдалась дождливой.

Обычно оживленная Холл-стрит была пуста – дождь разогнал гуляющих и прохожих. Я шел, глядя себе под ноги и обходя лужи. Вдруг передо мной возник молодой человек во всем черном : шляпа, плащ, борода, глаза, волосы – все было черным.

- Are you jew?

- Yes, I’m.

- Вы говорите по-русски?

- Да

- У меня к вам просьба. Не могли бы вы нам помочь? От вас не потребуется ничего. Вы просто постоите пять минут в синагоге во время поминальной молитвы. По правилам в этой молитве должны участвовать не меньше десяти мужчин, а у нас пока только девять. Если мы не соберем десятерых, то молитва не состоится – таковы правила.

Я, конечно, согласился. Как не выручить людей в такой момент?

Мы вошли  в синагогу на О’Брайен-стрит. Мне дали кипу и поставили у парты-скамейки. Я огляделся. Синагога была небольшой и скромной. Впереди, перед первым рядом скамеек, стоял рабай. Справа, у кафедры, еще один служитель, старик. Я видел его спину и большую белую бороду. Лица его мне было не видно. Еще три молодых служителя с пейсами и юношескими бородами стояли между скамеек и о чем-то тихо переговаривались. Все пять служителей были в черном. Кроме меня были еще трое пожилых мужчин и парнишка-подросток лет пятнадцати.

Парень, встретивший меня на улице, дал мне в руки молитвенник, раскрытый на нужной странице. Пока не началось поминание, я пытался понять, что написано в этой молитве. Это было не просто – на мне были слабые очки, а свет в синагоге не был ярким. Я понял, что текст написан на иврите и на русском языке, а издан молитвенник в Сиднее.

Вся процедура поминания проходила бысто и просто, но для меня оказалась непонятной, так как велась на иврите. Вначале рабай что-то сказал на английском, и его лицо приэтом сменило выражение – оно стало печально-строгим. Затем старик с белой бородой, уткнувшись в молитвенник на кафедре, начал молитву-песню. Он пел на иврите. Ему периодически вторили все, кроме меня. Мне было неуютно оттого, что я такой религиозно безграмотный, ноя успокоил себя тем, что мне было обещано – от меня ничего не потребуеся, кроме физического присутствия. И я стоял. Стоял честно.

Несколько раз по ходу молитвы старик прерывал песню, отходил от кафедры к перегородке, отделяющую мужскую половину синагоги от женской, поднимал край белой занавески и что-то шептал про себя. Было впечатление, что он с кем-то сплетничает.

Старик закончил молитву. Все хором сказали «Amen». Я тоже сказал  «Amen». Знай наших! Рабай поблагодарил всех. Это было сказано по-английски. Я протянул молитвенник и кипу моему знакомому в черном. Он сказал мне спасибо. Это было сказано уже по-русски.

Я вышел из синагоги под легкий дождь в веселом раздумьи. Я всегда знал, что на моем лице написано – еврей. Но никогда не подозревал, что еще там написано – русский еврей. И тут, без всякой видимой связи с происходящим, я вдруг понял, что моя родина не Австралия, куда меня занесло на старости лет, и не Россия, где я прожил более сорока, и не Израиль, где я еще даже не был, и даже не Одесса, где я родился.

Моя родина – это целый мир, имя которому Русский Язык. Язык, которым я владею лучше некоторых русских, на котором сносно говорю и не очень толково думаю, язык, которому было суждено стать моим родным в день, когда я родился, и который останется со мною до конца моих дней.