Д. Мирошник

 

Смерть обходит глупца стороной...

 

С некоторых пор мне иногда снится один и тот же сон. Когда это случается, я просыпаюсь и уже не могу заснуть. Я просыпаюсь от ужаса.

В моей жизни было несколько происшествий, которые могли закончиться для меня весьма печально, если не сказать трагически. Каждое из них со всеми драматическими подробностями иногда навещает меня во снах. И каждый раз я как бы заново переживаю их, и каждый раз просыпаюсь в тот момент, когда по несвершившемуся сценарию я должен был принять смерть...

Моё самое первое в жизни воспоминание связано с опасностью. Сейчас это кажется мне смешным, но я-то помню...

Мы идём по Ришельевской и останавливаемся у светофора на Дерибасовской. Этот знаменитый перекрёсток был первым, который моё сознание записало на мой “хард-диск”. Мы – это, конечно, я и ещё двое взрослых. Наверное, это были мои отец и мать. Лиц их я не видел, я шёл своим ходом, на в меру упругих двухлетних ногах. Мои руки были подняты вверх, и это было очень неудобно – трудно было глазеть по сторонам. Мою левую руку держал отец. Это я сейчас так думаю, потому что я видел только его коричневые брюки. Правую – держала мать. Я видел её голые ноги и лёгкую юбку, которая под порывами ветра иногда закрывала моё лицо. Мы подходим к светофору и ждём зелёный, чтобы перейти Ришельевскую и пройтись по Дерибасовской.

Я не помню, было ли в тот день тепло, но я помню яркое солнце. Уже потом, когда я стал взрослым и часто пересекал этом перекрёсток, я видел его под солнцем в разное время суток, и понял, что тогда , в мой первый раз, я был на нём в полдень. Пока не загорелся зелёный свет, я крутил головой в разные стороны и запомнил огромное серое здание Оперного театра. Мой “хард-диск” записал и его. Когда загорелся зелёный, мы ступили на мостовую и стали пересекать Ришельевскую. Нам оставалось пройти совсем немного, когда с Дерибасовской на Ришельевскую стал сворачивать чёрный автомобиль. Он остановился в одном метре от меня. Я слышал, как отец что-то громко говорил шофёру, возможно, что ругал, но я был в ужасе. Нет, я не плакал. Я просто остолбенел. Меня потрясли эти огромные блестящие на солнце фары! Наверное, я уже успел проэктраполировать на доли секунды вперёд и ужаснуться...

Отца призвали в армию в июне 41-го. Мы оставались в Одессе. Но уже в июле началась эвакуация. Когда в обстановке паники и суматохи мы с мамой и бабушкой сумели попасть на пароход, нам досталось место на верхней палубе. И только пароход вышел в открытое море, как нас начали бомбить немцы. Сам я этого не помню, но бабушка рассказывала, что закрыла меня собой и в таком положении мы пережили эту бомбёжку. Немцы в наш пароход не попали. Тем не менее, спустя несколько часов, я всё равно умудрился потеряться и меня “спас” какой-то моряк, который обходил весь пароход, держа меня за руку и крича “Где эта сумашечяя мамаша?”...

Войну я пережил почти без приключений. Нас отправили в совхоз на левобережье Волги в Саратовской области. Бабушка сидела со мной дома, а мама работала бухгалтером в совхозе. Иногда она брала меня с собой, когда ей по делам надо было посещать удалённые совхозные отделения. Ей давали лошадь, запряжённую в двуколку, она садила меня рядом с собой, и мы целый день разъезжали по степи. Весной степь очень красивая. Ровная-ровная зелёная земля и ярко-жёлтые тюльпаны. Матери не было и двадцати пяти, она всю жизнь провела в городе, с лошадью ей приходилось трудно. Я помню, как однажды нас в степи застала гроза. Вначале пошёл сильный дождь, а потом – град, да такой крупный, что очень быстро вся ещё недавно зелёная от травы земля покрылась сплошным белым слоем льда. Градины были с голубиное яйцо. Мы остановились и спрятались под телегой. Градины долбили лошадь. Она и так не была рысаком – старая и флегматичная. А тут она просто упала на колени. Мама подумала, что лошадь умерла. Если бы это произошло, мы бы не добрались до дома. Но всё обошлось. Маме с трудом удалось уговорить лошадь встать и мы кое-как доехали до дома. Приехали в сплошной темноте. Бабушка с плачем металась по двору...

Вернулись в Одессу в июле 45-го. Было тяжело. Отец погиб на фронте. Всем жилось трудно. Мне было шесть лет, и компания моих сверстников была весьма шустрой. Для меня это было весёлое время. Тогда каждый из нас носил на себе следы мальчишеского озорства – шрамы от пуль и осколков, обожжённые порохом ресницы, брови. Но мы росли ловкими, смелыми и предприимчивыми. Тогда я научился плавать и нырять. Из этого возраста я вышел со шрамами от пули под коленом и от острозубого куска чугунного котла, разбитого специально , что заложил в рогатку мой неприятель из соседнего двора. Это, считай, повезло. Могло быть хуже...

Лет до пятнадцати чувство страха меня не посещало. Видимо, ещё мозги не совсем загустели, что-то ещё не сформировалось внутри. Впервые настоящий страх я испытал в пятнадцать, когда мы уже переехали в Уфу.

Мы жили в четырёхэтажном доме для офицеров гарнизона. Это был простой, без излишеств кирпичный дом, который строили пленные японцы. Три подъезда, сорок восемь квартир. В каждой есть дети. Сверстников полно.

Как-то летом в жаркий день я вышел во двор. У соседнего подъезда , облокотясь плечом о стену, стоял Борька Гурьев. Он был старше меня на год и перешёл в девятый класс. В руке он держал настоящий теннисный мяч и неторопливо стучал им о бетонный пол подъездного крыльца. Делал он это ловко, ему не приходилось даже менять позу – его плечо касалось стены, одна нога была согнута и упиралась носком ботинка в землю, а вторая рука пребывала в кармане брюк. В те времена настоящий теннисный мяч был редкостью. Меня поймут те, кто чувствует упругую лёгкость его полёта, заданную почти невидимым ловким движением руки.

Мы стали перекидываться этим мячом. Сначала мы стояли близко один от другого и посылали мяч, ударив его о землю, чтобы, отскочив от неё, он попал в другие руки. Потом мы стали увеличивать расстояние. При этом мы уже просто кидали мяч, как камень. И тут Борька предложил:

Я посмотрел вверх. До крыши было метров двенадцать. Ширина дома – ещё метров десять. Да сама крыша была крутая, до конька метра три. У меня было чувство, что я смогу это сделать, да и вызов был брошен. Борька был, конечно, сильнее меня – он был старше, занимался гимнастикой и штангой. Был силовиком. А я – гонял в футбол, да только начал заниматься баскетболом. И я согласился.

Борька размахнулся и легко перекинул мяч через крышу. Я обежал дом и увидел скачущий по двору теннисный мяч. Я поймал его, подошёл поближе к дому и стал примериваться. Слишком близко к стене стоять было нельзя – траектория будет, как у гаубицы, свечкой. Я отошёл, размахнулся, и со всей силой швырнул мяч. Слышу, как Борька кричит:

Мы начали дуэль. Борьке она давалась легко. Мне же каждый раз надо

было упираться изо всех сил. Я не помню, сколько раз мне удалось перекинуть мяч, но раз десять удалось. На одинадцатый раз я не услышал борькиного “есть”. Через сквозной подъезд я выбежал к Борьке.

Теннисный мяч был ценностью, и борькино требование было законным.

И я полез на крышу. По пожарной лестнице я быстро добрался до крыши. Такое мы проделывали не раз. Теперь надо было найти мяч. На моей, южной стороне дома, его не было. Значит, он где-то на другой, северной. Я осторожно долез до конька и увидел его сразу. Он лежал в водосточном жёлобе на самом краю крыши. Я ринулся к нему. Но тут же спохватился – а как же я буду его доставать? Крыша была очень крутой – градусов сорок, покрыта была листами кровельного железа, никакого ограждения у водосточных желобов не было. Я начал осознавать опасность предприятия. Вылет козырька был около метра, под ногами я не чувствовал прочного основания – всё колыхалось и скрипело. И тут мне пришла в голову мысль, которая тогда показалась мне очень удачной, но которую сейчас я даже мыслью назвать не могу. Я лёг животом на крышу головой к её краю и начал медленно спускаться к жёлобу. Как на снежной горке. Когда моя рука дотянулась до мяча, я осторожно взял его и тут же опустил за жёлоб. Я слышал, как он стукнулся о землю и как Борька крикнул “Есть!”. И тут я посмотрел на землю... Лучше бы я этого не делал! Я понял, что если я упаду, то от меня ничего не останется. Мрачного юмора добавляло то, что я буду лежать как раз под окнами нашей квартиры, и первой мой окровавленный труп увидит моя бабушка...

Я закрыл глаза. Мои руки дрожали, на лбу выступил пот. Я попытался отползти от жёлоба назад, вверх к коньку. К своему ужасу я обнаружил, что не могу этого сделать! Поза годилась для лазания по-пластунски, но только вперёд, а назад, да ещё и вверх – ну никак! Оттолкнуться руками от жёлоба было невозможно – его жесть прогнулась от моего лёгкого прикосновения. Впервые мне стало себя жаль. Мне не хотелось умирать. Это сейчас я понимаю, что когда ругаешь себя дураком, то знаешь, что хоть и дураком, но жив будешь. А вот когда становится себя жалко, то можешь в живых и не остаться...

Не помню, сколько времени мне понадобилось, чтобы я обрёл способность думать. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Оглянувшись по сторонам, я увидел справа сзади слуховое окно. До него по прямой было метров десять. Я мог совершать только змее-крабо-червячные телодвижения вбок, по направлению к этому окну. Ещё не отдавая себе отчёта, я стал осторожно, как-то плоско-параллельно переползать вправо, но при этом сантиметр за сантиметром смещаться вверх, прочь от страшной пропасти. Мне мешало всё – раскалённая крыша, рёбра кровельных листов, рубашка, вылезшая из штанов, кровь, прилившая к голове со всего тела, и мой страх. Я повеселел только тогда, когда отполз от края метра на два. Тогда я, лёжа на животе, умудрился как-то развернуться на месте и перекатился на спину. Я поверил, что останусь живой. Полежав несколько минут и придя в себя, я сел, потом осторожно встал и медленно двинулся к слуховому окну. Достигнув его, я перевёл дух. Через окно я влез на чердак – спускаться с крыши по пожарной лестнице было страшно. Для этого надо было с конька спускаться снова к жёлобу, но с южной стороны. Для моих нервов это было слишком...

Теперь мне иногда снится, что я лечу головой вниз с этой чёртовой крыши. В этот момент я всегда просыпаюсь...

Летом 59 года, после окончания третьего курса, у нас была производственная практика. Мы работали в литейных цехах на моторном заводе. Мать с отчимом, братом и сестрой уехали в отпуск в Одессу. Я приехал к ним после окончания практики. Отпуск в Одессе без моря я не представляю. И не надо мне никаких пляжей, кроме моей родной Отрады. Тут я знаю каждый камень с детства. Сейчас его весь переделали, утыкали волнорезами и благоустроили, а ещё в 59-м он был почти таким же диким, как и в 45-м.

Я не люблю многолюдья. Выбираю пустынное место у камней, лежу себе под ласковым солнцем, загораю, размышляю. Станет жарко – войду в воду...

Этим утром было тихо, безветренно. Вода в море стояла как озёрная – ни малейшего намёка на волну. Я плыл на солнце. В чистой прозрачной воде дно просматривалось хорошо. Я плыл брассом. Каждый гребок приносил удовольствие, наплыв был хорош, сил в себе я чувствовал немеряно. Заградительные буйки, заплывать за которые не разрешалось, остались далеко позади. Я остановился и лёг на спину. Небо надо мной было чисто голубым. Хотелось петь.

На обратном пути , когда тёмно-зелёное каменистое дно сменилось светло-жёлтым песчаным, я заметил большие камни причудливой формы. Набрав в лёгкие побольше воздуху, я нырнул на дно. Глубина была метров семь. Я привык определять глубину “на слух” - уши реагируют очень чутко, отвечая на глубину всё возрастающей болью. Камни были большие, ноздреватые и поросли морской травой. Два из них прислонились друг к другу так, что касались в своей верхней части, но внизу между ними у самого дна был просвет, как тоннель, и я видел свет “в конце тоннеля”. И чёрт меня дёрнул залезть в эту дыру! Я хотел проплыть через неё. Поначалу всё шло хорошо. Но затем достаточно свободный проход начал сужаться, мои ноги уже испытывали ограничение, я стал задевать ногами за камни и мог продвигаться вперёд только, отталкиваясь руками от неровных поверхностей камней. Я не сразу оценил опасность. Воздуху у меня было ещё достаточно. Но вот я еле просунул плечи в “горло” тоннеля, и застрял в бёдрах! Я дёрнулся ещё раз, но кроме боли в костях ничего не получил. В голове мелькнуло - назад! А как? Оттолкнуться руками невозможно. Даже головой повернуть нельзя. И тут мне опять стало себя жалко. Я представил себе, что меня даже найти не смогут! Такая могила мне не нравилась. А до выхода из этой ловушки было всего метра два! Только вперёд! Я развернул таз так, чтобы прилепиться к камню, что был слева, опустил правую ногу вниз и, нащупав песчанное дно, погрузил в него ступню. Счёт шёл на секунды. Согнув правую ногу для толчка, я вытянул обе руки вперёд и резко оттолкнулся ото дна. Я пропахал этот тоннель, как самолёт в аварийной посадке без шасси. Мои плавки были разорваны . Кровь лилась, как из быка на корриде. Но я выбрался из него! Из последних сил я поднял руки вверх, согнул ноги и оттолкнулся ото дна. Секунды на две я потерял сознание, но когда моя голова показалась над водой, я был уже в порядке. Так широко я не открывал рот уже никогда!...

Когда мне снится этот сон, я просыпаюсь в момент, когда отталкиваюсь ото дна...

Я прожил без приключений ещё четыре года. После окончания института я получил назначение в Пермь на моторный завод. Я приехал туда с молодой женой, своей однокурсницей. Как-то летом, спустя год, мы с ней решили поехать на Каму искупаться. Верхняя Курья, где был самый популярный городской пляж, располагалась на другом берегу. Речные пляжи никак нельзя сравнить с морскими. Песка почти нет, вода совершенно не прозрачная, течение, с которым приходится считаться... Мы расстелили полотенце, полежали на неярком солнце и решились войти в воду. В то время у пляжа был поставлен на якорь огромной плот. В длину он был метров пятьсот, а в ширину метров двадцать. От него до берега было метров тридцать. В этом 30-метровом пространстве мы побарахтались и взобрались на плот. Сидели, о чём-то разговаривали...К тому времени моя жена ещё ни разу не видела, как я ныряю. Петушиный менталитет молодого самца поднял меня на ноги.

Я наметил себе направление – взял азимут - , помахал своими тощими членами, якобы разминаясь, напыжил худосочную грудь, изобразил сосредоточенность и нырнул. Обычно под водой я ориентируюсь по солнцу. И хотя день был солнечный, но вода в Каме была совершенно не прозрачная. Мне казалось, что я плыву прямо. Чтобы преодолеть тридцать метров, мне надо было сделать под водой около пятнадцати гребков. Я стал их считать. Когда я досчитал до пятнадцати, то с удивлением обнаружил, что никаких признаков берега я не наблюдаю. Я решил, что пора кончать эту комедию и появиться над поверхностью воды. Сделав эффектный фирменный финишный гребок, я выпрыгнул из воды почти до пояса и с ужасом обнаружил, что нахожусь в полуметре от... плота! На плоту сидит моя молодая жена и хохочет. А мне совсем не до смеха! Ведь если бы я сделал шестнадцатый гребок, то оказался бы под плотом без глотка воздуха и в полной дезориентации!...

Когда мне снится этот сон, я просыпаюсь от того, что моя голова ударяется о плот...

До следующего приключения прошло ещё лет тринадцать.

У моего тестя была дача в сорока километрах от города. Летом на ней было хорошо – речка, сад-огород, чудная природа... С наступлением осени дача консервировалась... В нашем ОКБ собралась компашка из семейных пар, в которых мужья работали вместе, а жёны были ...при мужьях. Я не помню сейчас кому принадлежала эта идея, но смысл её заключался в том, чтобы провести Новый год на даче и покататься на лыжах. Наша дача оказалась самой привлекательной. Мы готовились заранее. Были расписаны все обязанности. Каждому вменялось подготовить шутливое новогоднее поздравление и вообще соответствовать этому священному на Руси празднику. До дачи надо было добираться на электричке. Затем пройти на лыжах около 10 километров. Надо сказать, что в эту зиму перед Новым годом морозы стояли очень крепкие. В день нашего выезда было около –35 градусов. Но это нас не очень пугало. Мы дружно втиснулись в электричку, распили для сугреву бутылку водки и полчаса весело обсуждали предстоящее торжество.

Мы вышли на станции Юматово. Нам предстояло пересечь станционные пути, и там стать на лыжи. На последнем пути стоял грузовой состав. Мы подошли к нему, решая, как преодолеть эту преграду. Вагоны тянулись в обе стороны от нас и было их очень много. Все решили обойти его справа. Я же решил залезть под вагон...

В одной руке у меня были лыжи, связанные ремешками. В другой – лыжные палки. На спине висел приличных размеров рюкзак с новогодней жратвой, выпивкой и тёплыми вещами, включая одеяло – ведь мы собирались ночевать на даче. Я бодро полез под вагон, но тут же зацепился рюкзаком за что-то железное. Этих железок на грузовых вагонах всегда дикое количество. Когда я кончил с ней воевать и сумел оказаться между рельсов, рюкзак опять за что-то зацепился. Вернее, он не зацепился, а упёрся во что-то мне невидимое Мне пришлось лечь на снег между рельсами. Я выкинул лыжи и палки на другую сторону, а сам в этой идиотской позе стал переползать за последний рельс. Я вспотел, несмотря на сильный мороз. Вздохнув с облегчениям, я встал сначала на колени, а затем и на ноги. И вдруг состав лязгнул буферами и медленно пошёл! Знали бы вы, с каким ужасом на лице я смотрел на эти вагоны! Я представил себе, что могло быть, если бы машинист был расторопнее секунд на десять...

Какими только словами я не обзывал себя! Они все были неприличные и непечатные...

Я просыпаюсь, когда вижу, как заиндевелое безжалостное железное колесо медленно катится на мою неподвижную шею...

 

 

Сидней - 2001