Милане Кудрявой

моему интернетному другу

невидимому и доброму

Д.Мирошник

 

Арсеньич

 

Стояло в нашем доме старое пианино. Купили его когда-то Наташины родители, чтобы училась их старшая дочь музыке. Наталья закончила детскую музыкальную школу, и я ещё застал то время, когда она довольно бодро и уверенно била по клавишам, не отрывая глаз от лежавших на пюпитре нот. С тех пор музыкой она не занималась, но какие-то навыки у неё остались. Во-всяком случае, иногда она в каком-то душевном порыве может сбацать "Цыганочку".

Жизнь шла своим чередом. Работа, маленькие дети, очереди в магазинах, суровые будни семейной женщины сделали своё дело - музыка отдалилась. Но вот Юлька пошла в школу, и Наташа вспомнила про пианино. Мои скептические замечания относительно целесообразности музыкальных уроков дочери натолкнулись на гневное "Ты ничего не понимаешь! Это - на всю жизнь!". Я понял, что меня могут причислить к шарлатанам. Мне совсем не улыбалось приобрести имидж врага культуры. И не то, чтобы мне стало стыдно, но я понял, что у совершенства конца нет... Ладно.

За все дела Наталья берётся основательно, фундаментально. Пробежав порхающими руками по клавиатуре, она тоном, не предусматривающим никаких возражений, заявила:

- Пианино расстроено. Надо вызывать настройщика.

Что такое советский сервис - вам объяснять не надо. Не слишком навязчивый. В тощей телефонной книге настройщиков пианино вырезали как класс. Возможно, что ещё в гражданскую войну. Наташа поделилась своим горем на работе. Вычислительный центр, где она работала программистом и где я имел счастье её встретить, был в основном коллективом женским. Там, конечно, и работали. Но там и говорили. Много. Часто. О себе. И обо всех тоже.

- А зачем тебе искать настройщика? Попроси Козловского! Он всем настраивает пианино. И денег за это не берёт!

И Наталья попросила Козловского...

Бывают на свете люди, которые располагают к себе с первого взгляда. Достаточно взглянуть в эти голубые, по-детски наивные честные глаза, услышать добродушный и откровенный смех и всё - он взял тебя тёпленьким.

Юрий Арсеньич Козловский работал в нашем конструкторском бюро в бригаде прочности и был специалистом по шестерёнчатым передачам. В любом двигателе до чёртовой матери всяких шестерён, и у Козловского работы хватало. Он был из "первого призыва" - пришёл работать в ОКБ в год его образования после окончания института, был старше меня лет на десять, и так же, как я, много курил. Держался он очень просто, и никак не давал понять, что между нами более десяти лет сроку. Это был среднего роста ослепительно рыжий худощавый человек с веснушками на лице и в профиль напоминал сидящего на ветке грифа. Это сходство придавала ему его шея, сложенная полупетлёй.

Весь рабочий день Арсеньич сидел за своим рабочим столом и тарахтел на персональном "Reinmetal" - электроарифмометре. Считал разнообразные шестерёнки. Считал и вписывал результаты в огромные таблицы, которые своей длиной напоминали простыни. Он был отличным специалистом, но обладал гипертрофированной боязнью ответственности. Чтобы приступить к своим расчётам, он занудно требовал от всех абсолютно достоверных исходных данных, по нескольку раз обходя с одними и теми же вопросами всех расчётчиков. Он отбивался от всех обязанностей, не связанных с его расчётами, и не оставался за начальника бригады, когда тот уезжал в командировку, хотя по возрасту и опыту был вторым в бригаде после него. Если ему поручалось оформить какой-то документ, он скрупулёзно следил, чтобы число визирующих подписей было не меньше требуемого и не успокаивался до тех пор, пока не убеждался, что всю ответственность за последствия он разделил со всеми возможными кандидатами на наказание.

- Какие деньги? - удивился Арсеньич, когда Наташа обратилась к нему за помощью. - Разве ты не знаешь, что я деньгами не беру?

- А чем берёте?

- Только водкой и пельменями! - это было сказано со смехом.

Он пришёл к нам домой в субботу в полдень. Был солнечный осенний день, но на улице было холодно. Арсеньич снял пальто, достал из него ключ для колков, небольшой молоточек и камертон. Мы провели его в комнату, где стояло пианино. Никогда до этого я не видел, как работают настройщики. Арсеньич поднял крышку пианино, посмотрел на фирменный знак.

- "Красный Октябрь". Неплохая марка.

Он сел на стул у инструмента и наиграл какую-то мелодию. При этом лицо его перекоробила гримаса неудовольствия.

- Да, запущенный инструмент. Много работы будет.

Наталья смущенно начала оправдываться. Мол, мы тут долго не жили, на пианино никто не играл...

- Ладно, давайте посмотрим на деку.

С этими словами Арсеньич ухватился за пианино и стал отодвигать его от стены. И вдруг расхохотался.

- Да у вас тут целый продскад!

На задней стенке пианино вдоль всей его ширины висели косицы золотистого репчатого лука, чеснока, на нижней доске за декой стояли банки с соленьями, вареньем, полиэтиленовые мешочки с сахаром, гречкой, манкой. У нас не было в квартире кладовки, и Наташа нашла для наших припасов такое экзотическое место. Это были трофеи продовольственной войны. Тут хранилось всё, что удавалось добыть в жестоких очередях, в длительных походах по всем продовольственным точкам района...

Мы суетливо начали очищать рабочее место для лекаря атрибутов культуры. Наташа даже приволокла пылесос и добросовестно вычистила все уголки этого музыкального ящика. Я помогал Арсеньичу. Мы сняли с пианино все стенки и оно стало напоминать стыдливую женщину на медосмотре в призывном пункте.

Арсеньич работал и рассказывал. Я был благодарным слушателем, мне было интересно. Он внимательно осмотрел деку и не нашёл на ней трещин.

- Это хорошо! Потому что, если на деке есть трещины - всё, пианино можно выбрасывать.

Осмотрев все колки, он не обнаружил разбитых и тоже был доволен. Струны тоже оказались целыми.

- Ну, тогда мы управимся быстро!

- А как молоточки? По-моему, одна клавиша западает - сказала Наташа

- Это - ерунда. Сначала надо настроить...

Трёхлетний Ромка бегал по квартире со своими проблемами и заботами и отвлекал Наташу. Ей тоже было интересно смотреть на работу Арсеньича.

Арсеньич ударил молоточком по камертону и одновременно по клавише "ля" во второй октаве. Затем ключом подтянул колок. Он повторил эту процедуру несколько раз, пока не остался доволен. База была отстроена.

- Арсеньич, а как ты определяешь, что добился совпадения?

- У меня слух абсолютный, можешь мне верить.

Он начал настройку остальных струн. Их было много. Он провозился с ними часа два. Наталья уже несколько раз прибегала из кухни.

- Ну что, можно запускать пельмени?

- Не-е-т. Погоди ещё. Уже немного осталось.

- Я уже третий раз воду подогреваю...

- Сейчас, сейчас...

Мы собрали стенки, поправили рычаги на молоточке запавшей клавиши, подклеили две матерчатых полоски на других молоточках, и Арсеньич, потирая руки, сел за пианино и сыграл бравурный марш. Наташа прибежала на музыку, засмеялась, обрадовалась. Звуки были сочными, чистыми, красивыми, словно это было не наше старенькое пианино, а концертный "Стейнвей". Арсеньич, согнув свою шею в ещё более крутую полупетлю, старательно и как-то непринуждённо извлекал из нашего недавнего продсклада чарующей силы звуки.

- Наталья! Водку давай! Запускай пельмени!

- Я сейчас!

Арсеньич играл. Он играл красиво. Это были импровизации. По всему чувствовалось, что ему понятна и доступна эта красота, что ему нравится извлекать нечто осмысленное совсем на другом, но очень информативном языке. Почему нас так волнует красивая музыка? Как мы определяем, какими критериями пользуемся, отделяя красивое от некрасивого в музыке? Мы говорили с Арсеньичем о музыке. Нас перебила Наташа:

-Всё готово! Давайте за стол!

На столе стояло наше самое большое блюдо с пельменями. Извлечённая из морозильника бутылка водки покрылась матовой влагой. Мы разлили по первой. Наташа выпила с нами. Арсеньич сказал, что пианино у нас хорошее, и что новая настройка ему понадобится ещё не скоро. За это мы выпили по второй. Наташа снова выпила с нами. Мы съели все пельмени и Наталья побежала на кухню запускать следующую партию.

Мы с Арсеньичем покурили, и он снова сел за пианино. Теперь это был Бетховен с его "Выпьем ей-богу ещё". Прибежала Наташа и присоединилась. Закончив песню, мы налили по третьей и выпили, не дожидаясь, пока Наталья принесёт пельмени. Наталья эту рюмку пропустила.

Всё последующее я вспоминаю уже с трудом.

Что мы выпили вторую бутылку водки, это я помню точно. Помню, что была и третья, но вот прикончили мы её или нет - уже не помню. Мы съели все пельмени, что Наташа запасла на этот случай. Ей тоже хотелось попробовать, как звучит под её руками только что отстроенное пианино, и она чередовалась с Арсеньичем - они сменяли друг друга, едва один успевал закончить свою мелодию. Подогретый выпивкой и возникшим шутливым музыкальным соревнованием, Арсеньич увлёкся и стал похож на салунного тапёра из американского боевика. В зубах он держал дымящуюся папиросу, и, морщась от её дыма, умудрялся сквозь стиснутые зубы извлекать из своего горла лихие слова озорных куплетов. Мы пели, играли на пианино, и даже плясали. Нам было весело и хорошо. Были и перерывы, когда мы просто сидели и разговаривали. Я помню, как Арсеньич, глядя на Ромку, который возился в углу со своими игрушками, вдруг рассказал нам историю.

Когда его жене было 42 года, врачи нашли у неё рак молочной железы. Ещё и сейчас это сообщение трагично для любой женщины. Можно представить, что пережила его жена тогда. Ведь это означало ампутацию груди, а во многих случаях и смерть. В доме царила тоска. Арсеньич стал изучать медицинскую литературу. Он не мог оставаться безучастным в ситуации, когда его жене грозила беда. Ему не верилось, что положение безнадёжно. И он нашёл сообщение какого-то практического врача, у которого пациентка избавилась от рака молочной железы после того, как забеременела и родила. Он показал эту заметку жене. Они посоветовались и решили попробовать. У них уже была взрослая дочь лет восемнадцати, студентка, и больше рожать детей они не планировали. Рожать в 42 года - дело рискованное, но другого выхода не было. Она забеременела и родила сына. Опухоль пропала бесследно!

- Я ей говорю: вон твой спаситель ползает...- Арсеньич засмеялся. - Сейчас ему уже скоро пять лет будет. Но слухом не в меня пошёл - медведь на ухо наступил. Ну да от спасителей этого не требуется...

Мы выпили за спасителей.

Водка делала своё коварное дело. Разговор принял характер мозаики - музыка, еда, выпивка, дети, работа и почему-то война. Арсеньич вспомнил, что провёл всю войну в своём родном Бирске. На всю жизнь ему запомнилось, что вся его семья - мать, брат и он, Арсеньич - сумели выжить только потому, что его бабка за несколько лет до войны по какой-то странной крестьянской привычке складывала в огромный сундук, что стоял в сенях, хлебные корки и куски недоеденного за столом хлеба. Со временем они превратились в крепкие сухари и наполнили сундук до краёв. В войну эти сухари спасли им жизнь...

Наташа уже в который раз запускала свежую партию пельменей, а мы всё ели и пили. Арсеньич любил пельмени. Я тоже был не дурак покушать.

- Наесться пельменями - это когда на первом сидишь, а последний в горле торчит... - Арсеньич произнёс это с видом знатока и серьёзно. Я верю, что такое с ним случалось...

Как водится в пьяных компаниях, когда все изрядно нагруженные, разомлённые, пошли в ход анекдоты и истории. Арсеньич был в ударе.

- Ты же знаешь Рувима Лебского из бригады форсажной камеры? Мы же с ним на одном курсе учились. В те время общежития у института не было, и мы с ним снимали комнату у одной старушки. Было у этой комнаты важное преимущество - отдельный вход. Приходили часто заполночь. Дело было на третьем курсе. Мне-то двадцать лет было, а Рувим постарше меня года на три. Он после армии в институт пришёл.За девками, конечно, бегали. Бывало, что и домой к себе приводили. Бабка терпимая была. В нашей комнате две кровати стояли- моя и его. Его - за печкой. Как-то раз я уже сплю в своей кровати, а он приходит с девушкой. Знал я её - медсестрой в больнице работала. Тихонько они раздеваются и ложатся в его постель. И начинаются у них постельные баталии... Разбудили они меня, но я виду не подаю, чтобы им кайф не испортить. Всю ночь он её жарил. Мне уж интересно стало, сколько же человек может? Одиннадцать раз я насчитал! Уже потом, кода сам женился, вспомнил про этот случай и решил проверить, что у меня получится. На рекорд пошёл. Выступал, как спортсмен! У жены глаза на лбу были, но терпела. И что думаешь? Шесть раз - и всё, не смог больше. Личный рекорд поставил. Зато получил стойкое отвращение к сексу. Стойкое! Правда, только на два дня!

Арсеньич захохотал, довольный своей шуткой.

Отвращения к сексу я ещё не испытывал. Может быть потому, что на рекорды не ходил. Но Арсеньичу я верю.

Юлька играла на пианино всё время, пока училась в музыкальной школе. И настройки для него после Козловского уже не требовалось...